Муравей взобрался Белке на спину и заглянул вовнутрь через разбитое окно.

- Ну, что там? – спросила Белка.

- Пыль, – ответил Муравей. – Пылища повсюду.

- Похоже, там уже сто лет никто не живет, – сказала Белка.

- Давай зайдем, – сказал Муравей и спрыгнул вниз.

Он толкнул дверь и шагнул через порог.

Внутри было темно, царил затхлый запах запустения. Белка, помаргивая, вошла вслед за Муравьем.

- А вот интересно, кто тут раньше жил? – спросила она.

- Тсс, – сказал Муравей.

Они огляделись по сторонам, привыкая к темноте. Муравей взял в руки лежавшую на столе книгу и сдул с нее пыль.

- Гляди-ка, – сказал он.

Книга забвения – прочла Белка.

- Это еще что такое? – удивилась она.

Муравей раскрыл книгу. В оглавлении на первой странице стояло: Забыть, Заплутать, Забросить, Запамятовать, Завянуть, Затухнуть, Затеряться и Закончиться.

- Закончиться, – пробормотала Белка. – Ну-ка, ну-ка, поглядим.

Она выхватила у Муравья книгу и раскрыла на последней, самой зачитанной странице:

“… и в конце концов все… ” – прочла Белка.

Страница была порвана, как будто бы ее пытались перевернуть в страшной спешке.

- Дальше не читай! – воскликнул Муравей, выхватил книгу из Белкиных рук, захлопнул ее и затолкал куда-то в пыльный угол.

Потолочные балки трещали, хлопала полураскрытая оконная створка.

- Ветер, – сказала Белка.

- Не ветер это, – сказал Муравей. На улице было тихо.

- Кто же тут жил-то все-таки? – спросила Белка.

- Я так думаю, – сказал Муравей, – что никто тут никогда не жил.

Белка озабоченно нахмурилась и вслед за Муравьем вышла за дверь. Они побрели назад, в лес.

- Не оборачивайся, – сказал Муравей.

Белка обернулась и увидела, что дом исчез. На его месте цвел пышный розовый куст. И маленькое темное облачко просочилось в Белкины мысли и упрямо засело там.

КАК-ТО УТРОМ Муравей брел по лесу.

“Ох, тяжела моя головушка”, – думал он. На ходу ему приходилось поддерживать голову правой передней лапкой. Из-за этого его уводило то влево, то вправо.

Он остановился под ивой, вздохнул и присел на лежавший под деревом камень. Теперь ему приходилось подпирать голову обеими передними лапками. “Ох, чисто каменная”, – продолжал сетовать он.

“А я знаю, почему”, – вдруг дошло до него. – “Это потому, что я знаю все на свете. А это ведь тяжесть какая”.

День был пасмурный, временами начинало моросить. Ветер гнал по небу тяжелые облака и со скрипом и шумом раскачивал деревья.

“А это и хорошо, что я все знаю”, – думал Муравей. – “Потому что, если бы я еще больше знать хотел, я и вообще бы головушки моей не сносил”.

Он покачал головой, что далось ему не без труда, и мысленно нарисовал себе картинку: его головушка, выпадающая из передних лапок и с грохотом валящаяся на землю. “И вот тогда, – сказал себе Муравей, – пиши пропало”.

“А потому все, – не унимался он, – что я так ужасно много думаю. А сколько я всего знаю, уй. Про мед, про пыль, про океан, про всякие подозрения, про дождь, про лакрицу, – спроси только, чего я не знаю. И все это втиснуто в мою головушку”.

Локти его постепенно онемели, и он начал медленно сползать с камня. В конце концов он растянулся на животе, уткнув подбородок в землю. Голова его сделалась совсем неподъемной.

“Не иначе как я до чего-то еще додумался, чего минуту назад не знал”, – догадался он. – “Ну уж теперь-то, надо полагать, я точно все на свете знаю”.

Он заметил, что ему больше не удавалось ни качать головой, ни кивать. “Улыбаться-то хоть смогу я? ” – подумал он, попробовал улыбнуться и ощутил, как его губы растянулись в некое подобие ухмылки. Но вот зевать у него не получалось, а также хмуриться и высовывать язык.

Так лежал он посреди леса, пасмурным осенним днем.

Поскольку он все на свете знал, он мог предсказать, что незадолго да полудня на него невзначай набредет Белка.

- Муравей! – с изумлением воскликнула Белка, завидев его, распростертого на земле. – Ты чего это вообще?

- Голову поднять не могу, – поведал Муравей.

- И что так? – поинтересовалась Белка.

- Слишком много знаю, – ответил Муравей. Тон его был окрашен замогильной меланхолией.

- Ну и что такое ты знаешь? – допытывалась Белка.

- Я знаю все, – ответствовал Муравей.

Белка уставилась на него во все глаза. Она не сомневалась, что и сама знала кое-что. Но при этом подозревала, что не знала она еще больше. “Поэтому головенка у меня такая легкая”, – решила она и без всякого видимого усилия помотала головой.

- Ну и что делать будем? – осведомилась Белка.

- Боюсь, что придется мне кое-что из головы выкинуть, – вздохнул Муравей.

Белка тоже не видела другого выхода. Но что именно он мог выкинуть? Солнце? Вкус медового торта? День рождения Кита? Свою зимнюю куртку? Муравей попытался забыть все перечисленное, но больших изменений в своем состоянии не заметил.

- Может, ты уж лучше меня забудешь, – наконец нерешительно сказала Белка.

- Тебя? – удивился Муравей.

- А что, никак?

Муравей кивнул, прикрыл глаза… и внезапно взмыл в небо, как пушинка, подхваченная ураганом.

Белка отскочила. Муравей почти исчез из виду, скрылся за верхушками деревьев. И… вдруг снова свалился на землю.

- Вот ей-богу, совсем тебя забыл, Белка, – сказал он, с болезненной гримасой потирая затылок. – А потом вдруг как вспомню…

Белка уставилась себе под ноги и пробормотала:

- Это был всего лишь один из вариантов.

- Ну конечно, – сказал Муравей.

Он уселся на землю. Но из-за падения он позабыл, что все на свете знал. И, к своему изумлению, без труда вскочил на ноги.

Немного погодя они в тяжком молчании брели по лесу.

Потом Белка сказала:

- А у меня дома еще банка букового меду.

- Да ну, – сказал Муравей, – и ты молчишь!

Он подскочил на месте от восторга и во все лопатки припустил к буку.

- ПОРА МНЕ в путь-дорогу, – заявил Муравей как-то утром.

Они сидели на ветке перед белкиной дверью. Белка только что проснулась и еще зевала.

- И даже не спрашивай, так ли уж это надо, – предупредил Муравей. – Потому что надо.

- А я и не спрашиваю, – сказала Белка.

- Нет, но ты уже рот раскрыла, чтобы спросить, уж сознайся честно.

Белка промолчала.

- Лучшее, что мы можем сделать, – сказал Муравей, – это проститься спокойно.

- Да, – сказала Белка.

- Я имею в виду, без причитаний и слез и всяких там “ах как я буду по тебе тосковать” и “возвращайся скорее” – ты знаешь, Белка, я эти дела терпеть не могу…

Белка кивнула.

- Ну, вот теперь давай вставай на пороге… – сказал Муравей.

Белка встала на пороге.

Муравей протянул ей руку и сказал:

- Ну, Белка, бывай здорова.

- Давай, Муравей, – сказала Белка. – Счастливо тебе.

Но Муравей остался недоволен прощанием и не уходил.

- У тебя в горле комок, Белка, – сказал он, – что я, не слышу, что ли!

Они попробовали проститься еще раз, и на этот раз Муравей заявил, что приметил слезинку в белкином глазу и что “счастливого пути” прозвучало без должного счастья в голосе.

- Да ты же сейчас разревешься, Белка, просто разревешься, что я, не вижу, что ли!

Белка молчала.

- Ну-ка давай спокойненько! – заорал Муравей.

Они попробовали еще раз “наисчастливейшего пути”, потом вообще без слов, не глядя друг на друга. Белка старалась изображать небывалое спокойствие. Но на Муравья было не угодить.

- Нет, так я в путь-дорогу не могу, – заключил он удрученно. – А ведь мне надо. Мне в самом деле надо!

- Да, – сказала Белка.

Они умолкли и в лучах восходящего солнца уселись на ветку перед белкиным домом. В лесу пахло сосновой хвоей, вдали распевал дрозд.

- КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, пройдем мы когда-нибудь? – спросил однажды Муравей.

Белка уставилась на него с удивлением.

- Ну, вроде как праздник проходит, – сказал Муравей.

Белка все еще не понимала.

Но Муравей поглядел вдаль, куда-то сквозь деревья, и сказал:

- Не знаю, не знаю… – И на лбу его залегли морщины.

- Так как же это мы пройдем-то? – недоумевала Белка.

Муравей смешался.

- Когда праздник кончается, все расходятся по домам, – сказала Белка. – Когда кончается путешествие, тогда потирают ручки и заглядываю в буфет – не найдется ли там еще горшочек меду… А вот если мы пройдем…

Муравей помолчал, потом загадочно похрустел усиками.

- Это еще что такое? – удивилась Белка.

- Да вот голову ломаю, – ответил Муравей.

Повисло длительное молчание.

Потом Муравей поднялся, заложил руки за спину и принялся мерять шагами комнату.

- Все голову ломаешь? – спросила Белка.

- Угу, – сказал Муравей.

- Ну и как?

- Да никак.

В конце концов Муравей снова уселся.

- Не знаю, – сказал он. – Вообще-то я ведь все знаю, скажи, Белка…

Белка кивнула.

- А чего я не знаю, – продолжал Муравей, – того и не бывает. Но вот насчет того, что мы пройдем…

Он покачал головой.

Белка налила еще чаю.

Муравей рассеянно отхлебнул из чашки.

ОДНАЖДЫ БЕЛКА ужасно соскучилась по Муравью. Она и сама не понимала, отчего, но тоска пронзала ее до самого кончика хвоста.

“Муравей, – думала она. – Муравей, Муравей, Муравей”.

Белка знала, что от таких мыслей легче не становится, но отмахнуться от них не могла

“Вот была бы такая рука в воздухе, – размечталась она, – чтобы ею от всякого там отмахиваться… “

Она представила себе такую руку, а потом Муравья, свернувшегося калачиком в каком-то дупле.

Палец за пальцем Рука двигалась по лесу между деревьев, осторожно пробираясь между листьями. Немного задержалась перед дуплом. Потом указательный палец пробрался вовнутрь и постучал Муравья по спине.

- Эй, чего там? – встрепенулся Муравей, который, разумеется, спал.

Палец согнулся, разогнулся и снова согнулся в направлении выхода.

- Ты хочешь сказать, мне – туда? – уточнил Муравей.

Палец кивнул.

- А ты, собственно, кто такой? – спросил Муравей, разглядывая палец, а чуть позже, вылезши из дупла, и всю руку.

Но никакого ответа не получил. Рука медленно двигалась впереди него, палец за пальцем, между деревьев. Если Муравей ненадолго останавливался, мизинец тихонько подкрадывался к нему и подталкивал в спину.

Так и шли они по лесу, Муравей и Рука.

Солнце медленно опускалось. Вокруг шелестела листва, слышался плеск речной воды. Когда они уже подошли к буку, Белка встрепенулась.

“Да ну, – подумала она, – вечно у меня мысли какие-то. Вот было бы такое специальное зеркало, посмотрела бы я на них! – и Белка вздохнула: ей по-прежнему было очень скучно без Муравья, хотя по-прежнему она не знала, что такое “скучать”. Она опять было замечталась, как вдруг услыхала знакомый шорох и заметила некую странную тень, похожую на голову с пятью ушами, скользнувшую вниз по стволу бука.

- Ты откуда это вдруг взялся? – удивилась Белка.

Муравей пожал плечами.

- Местечка не найдется? – спросил он, перепрыгивая со ствола на веточку рядом с большой веткой, на которой сидела Белка.

- Я по тебе скучала, – сказала Белка. И тихонько добавила:

- Ты мне еще должен объяснить, что это, в сущности, за штука: скучать по кому-то.

- Как-нибудь, – сказал Муравей.

БЫЛА ЗИМА, и Белка уже очень давно ни с кем не виделась. Она сидела у окна и глядела на снег, валивший на землю сквозь буковые ветки.

Белка налила себе чаю.

Чашка была горячая, над ней поднимался пар, и Белка подумала: “Симпатичный какой”.

Ей захотелось немного поболтать с чаем. “Муравья послушать, – подумала она, – так болтать можно с чем угодно. Хоть с воздухом, хоть с кем”.

“А что, попробовать, что ли? ” – сказала она самой себе, кашлянула и проговорила:

- Привет, Чай.

Через некоторое время ей ответили негромким серебристым голоском:

- Привет, Белка.

От неожиданности Белка чуть было не свалилась со стула.

- Привет, Чай, – повторила она и и разговорилась с чаем – о запахах, о клубящемся паре, о зиме. Чай много всего знал.

Напоследок Чай попросил Белку, чтобы она его выпила. “Пока не остыл”, – пояснил он.

Белка поколебалась, но сказала:

- Ну, тогда пока, – и допила чашку.

Стало тихо.

- Знаешь что, Белка, – успел сказать Чай, – если я понадоблюсь, я еще вернусь.

Белка поставила чашку на стол и вздохнула. Она глядела на покрытые снегом ветки и на плывущие по небу тяжелые облака. “Вот еще с кем бы поболтать-то, – подумала она, – с Облаками. До чего охота с ними поболтать. Но только не теперь. Теперь я спать пойду”.

И она забралась в постель и уснула.

В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ Муравей пришел к Белке попрощаться.

- Ухожу в путешествие, – сообщил он, – на неопределенное время. То есть прощаюсь с тобой, и вполне возможно, что весьма надолго.

Они раз пять тряхнули друг другу руки и обнялись так, как положено обниматься, прощаясь весьма надолго.

- Но я о тебе еще услышу? – спросила Белка.

Муравей уже уходил. “Услышишь! ” – донеслось с лесной тропинки:

Немного погодя Муравей скрылся из виду, и Белка осталась одна. “Каково-то ему там будет, в дороге? ” – думала она. Однако ей было известно, что ничего нельзя сказать о дороге, которая только что началась.

Спустя недолгое время Белка получила письмо.

Дорогая Белка,

Вот я уже далеко в пути. Я тебе обещал, что дам знать о себе. Как только доберешься до восклицательного знака, услышишь меня.

Внимательно прочла? Приготовься!

И тут послышался тихий свист, который мог принадлежать только Муравью.

- Муравей! – в изумлении воскликнула Белка. Она вертела письмо так и этак, искала между буквами, в конверте и на земле, но не нашла никаких следов Муравья. Тогда она принялась перечитывать письмо, и опять, дойдя до восклицательного знака, услыхала тот же самый негромкий свист. Стоило ей задержать на нем взгляд подольше, и она могла даже разобрать песенку, которую Муравей частенько насвистывал.

Она засунула письмо в конверт и положила его на столик возле кровати.

“Далеко он, должно быть, забрался, – думала Белка. – Но ведь думает же обо мне! “

Светило солнышко, и Белка уселась на веточку возле двери. Но время от времени она возвращалась в дом и принималась перечитывать письмо, и всякий раз, когда она доходила до восклицательного знака, ей слышался тихий посвист Муравья, который давал знать о себе с дальней дороги. И тогда Белка покачивала головой, глаза ее подергивались влагой, и она шептала: “Ах, Муравей, Муравей! ”

ОДНАЖДЫ прохладным утром, когда на кустах и на ниточках паутины поблескивали капли росы, а пылинки танцевали меж древесных стволов в лучах восходящего солнца, Белка пробиралась на самый кончик высокой буковой ветки. Земля была далеко внизу, и голова у Белки кружилась. Ветка под ней трещала, слабый ветерок с шорохом перебирал листву.

“Еще один шаг вперед – и ветка обломится. И тогда ой”, – сказала Белка самой себе.

И тут же сделала шаг вперед. Ветка подозрительно затрещала, но не сломалась.

“Странно, – подумала Белка. Но еще страннее показалось ей то, что она все же сделала этот шаг. – Не хотела я никаких шагов, – думала она, – не хочу я падать. Ну куда я лезу, в самом-то деле… “

Она опять глянула вниз, и опять ощутила странное головокружение. Земля, вращаясь, приближалась к ней, а небо становилось ниже. “Будто на голове стоишь”, – подумала Белка, с трудом удерживая равновесие.

“Ну вот, еще один шаг, и я свалюсь, и все на свете себе переломаю”, – пробормотала она.

Вокруг было пустынно, и солнце не торопясь поднималось над горизонтом, терявшимся где-то за лесом. Небо было ясное, и мох далеко внизу казался мягким и гостеприимным.

И тут, сама не понимая зачем, Белка сделала еще один шаг вперед. Ветка треснула, потом опять – и обломилась. Судорожно взмахнув руками и хвостом, Белка попыталась ухватиться за что-нибудь, но промахнулась. Со все нарастающей скоростью летела она с вершины бука сквозь ветки, на темную землю.

- Ай! – успела вскрикнуть она. А потом: – Не-ет!

Немного погодя на нее набрел Муравей. Белка тихонько покряхтывала. Руки, ноги, хвост и нос у нее были переломаны.

- Ничего не понимаю, ничего не понимаю… – простонала она.

- Мне-то как раз все понятно, – сказал Муравей. – Кое-кто с дерева грохнулся. Но если честно, то я тоже ничего не понимаю.

Немало времени понадобилось Белке для того, чтобы прийти в себя и очень осторожно, издали и в полном изумлении, раглядеть сломанную ветку на вершине дерева, с которого она свалилась однажды утром, просто так, ни с того ни с сего.

ОДНАЖДЫ УТРОМ Муравей отправился в путь.

Белка провожала его взглядом. Сердце у нее разрывалось, и через несколько минут она не выдержала и закричала:

- Муравей! Вернись!

Муравей был уже далеко и казался оттуда малюсенькой точкой. Но Белку он расслышал прекрасно.

Он вернулся и покачал головой.

- Вот это ты зря, – сказал он.

- Это еще почему? – возразила Белка, которая была страшно счастлива, что он вернулся, и выставила перед ним мед и буковые орешки. – Я, как увижу, как ты вот так из виду скрываешься, ничего не могу с собой поделать. А что, если ты возьмешь да и не вернешься?

- Все может быть, – сказал Муравей. – Но вот вопить-то не надо бы. Я же тогда вообще не смогу уйти.

- А я и не хочу, чтобы ты уходил, – сказала Белка.

- А мне надо, – сказал Муравей.

Белка тяжело вздохнула.

Муравей опустошил горшочек меду и предпринял вторую попытку отправиться в путь. Вновь он почти растворился вдали, и вновь Белка чуть было не позвала его назад. Но она прикусила язык, махнула рукой на разрывающееся сердце и промолчала. Точка, бывшая Муравьем, долгое время не уменьшалась, и было даже похоже, что она оборачивалась. Впрочем, толком разглядеть этого Белка не могла.

Она упрямо молчала.

К ее изумлению, точка вдруг начала увеличиваться, и вскоре Муравей стоял у нее на пороге.

- Белка ты, Белка… – проговорил он, качая головой.

- И ничего я не вопила, чтобы ты вернулся, – сказала Белка. – Вовсе я даже ничего не вопила.

- Вслух-то не вопила. Ты про себя вопила, – возразил Муравей.

От удивления глаза у Белки расширились.

- Вообще-то… – неуверенно созналась она. – Вообще-то да, про себя я это подумала.

- Ну, что я говорил! – воскликнул Муравей. – Нельзя тебе это думать.

Белка промолчала, выставляя перед Муравьем оставшийся мед и буковые орешки, которые ей удалось наскрести по сусекам.

Муравей наелся до отвала.

- В общем, так. Не смей этого говорить, не смей этого думать и хотеть этого тоже не смей, – заявил он наконец, не без труда поднявшись на ноги.

Белка робко взглянула на него. Она не могла взять в толк, как бы сделать так, чтобы этого не хотеть. Ей еще никогда не приходилось не хотеть чего-нибудь, чего ей очень хотелось. Но и раздражать Муравья ей тоже не хотелось. Голова у нее разламывалась.

Муравей распрощался с ней и отправился в путь.

Белка смотрела ему вслед и изо всех сил пыталась ни о чем не думать.

Не отойдя и двух шагов от бука, Муравей пошатнулся, упал и остался лежать на спине.

- Чуток прилягу, – крикнул он и заснул.

Стоял отличный денек, и Белка вышла посидеть на крылечке. Она сидела и глядела на Муравья, ничего не говоря, ничего не думая и ничего не желая.

Около полудня Муравей проснулся, потянулся и припомнил свои былые планы.

- На сегодня, – крикнул он, – я напутешествовался.

- Вот и ладненько, – крикнула в ответ Белка.

Нога за ногу вскарабкался Муравей на дерево.

Немного погодя они сидели рядышком в домике Белки и любовались на извивающийся среди деревьев вечерний туман. Вдали распевал черный дрозд.

- Вот уж денек так денек, – вздохнул Муравей. Белка кивнула и поскребла в затылке.

КОГДА МУРАВЕЙ опять был в дальней дороге, Белка сидела у окна и думала о нем.

Внезапно ее охватила дрожь, и она подумала: ” А он вообще-то существует? “

Она присела к столу и уронила голову на руки.

“Может, я его просто-напросто выдумала… ” – сказала она самой себе. Настроение у нее совсем испортилось, и она испугалась, что впадет в такую меланхолию, что никогда больше не сможет пошевелиться.

Поэтому она поспешно вскочила, выбежала за дверь, скользнула вниз по стволу бука и ринулась в лес.

Чуть погодя ей навстречу попался Сверчок.

- Сверчок, а Сверчок, – задыхаясь, выпалила Белка, – ты про Муравья ничего не знаешь?

Сверчок замер на месте, и лицо его исказило выражение мучительного раздумья.

- Муравей… – пробормотал он, – слыхал я о нем чего-то… Ну-ка, еще раз, как ты сказала?

- Муравей, – повторила Белка. – Му-ра-вей.

- Муравей, – задумчиво повторил Сверчок. – Муравей… Муравей…

И он потряс головой.

- Ох, – вздохнула Белка. – Ну, точно, выдумала я его.

- В самом деле? – с любопытством спросил Сверчок. Он обожал выдумки.

Но Белка поспешила дальше и спросила о том же самом у Жука, Ласточки, Слона и Воробья, однако ни один из них никогда ничего не слыхал о Муравье.

- Неа… – говорили они. – Муравей… Нет. Уж извини. – Они слыхали о Выхухоли, о Коноплянке, об Антилопе Гну, об Овцебыке и о Нарвале, но ничего не знали о Муравье.

К вечеру Белка вернулась домой. Ноги у были в грязи, и она едва взобралась на дерево. Мрачная, сидела она у дверей, подставив лицо последним солнечным лучам.

“Значит, я его выдумала… – подумала она. – И усики, и эти его большие пальцы на ногах, и что мед он любит больше всего на свете… И то, что я по нему соскучилась, это я тоже выдумала… “

Она мысленно представила себе свою выдумку. Вот они в обнимку сидят на берегу реки. Немного погодя она даже услышала, как ее выдумка разговаривает с ней и толкует о чем-то таком мудреном, что и сама толком не понимает.

И Белка заснула перед дверью своего домика, теплым летним вечером.

А далеко-далеко от нее, в пустыне, Муравей, утирая потный лоб, бежал что было сил к ней, к Белке. “Хоть бы она меня не забыла”, – подумал он и прибавил ходу.

- Белка! – крикнул он. – Я иду!

БЕЛКА ЛЕЖАЛА во мху, опираясь локтем на хвост. Все, на что падал ее взгляд, было зеленым: листва на деревьях, кусты, трава, мох. Она прикрыла глаза, подставила спину бьющим сквозь ветки солнечным лучам и замечталась о небе, об аромате меда и смолы и о буковых орешках.

И незаметно для себя заснула.

Ее растормошил Муравей.

- Белка! – заорал он. – Вставай!

Белка вскочила.

- Чего там? – воскликнула она.

- Да ничего, – сказал Муравей. – В этом-то все и дело.

Белка огляделась и увидела, что лес исчез. Небо над ней исчезло. И земля под ней исчезла. Она принюхалась, но запахи тоже исчезли; прислушалась, но ничего не услышала. Ветра не было, волн на реке не было, ветки не трещали.

- Что происходит? – закричала она. Но и Муравей уже тоже исчез.

- Муравей! Муравей! – заголосила Белка. Ответа не было, и, крикнув еще раз, она не услышала своего голоса. А потом и ее собственные пальцы и хвост на глазах у нее сделались невидимыми.

“О, – подумала она, – я… – И тут ее собственные мысли тоже исчезли.

Больше не было ничего. Ничего.

Очень постепенно и, может быть, только по прошествии долгого времени, а может, и совершенно внезапно, послышался шорох, еще почти едва различимый. Это была травинка – она распрямлялась, возникши из ничего. Немного погодя появился лютик, и запахло ивовой корой.

“… здесь… – подумала Белка. Перед ней возник волосок, а там постепенно нарисовался и весь хвост.

- Ну, наконец-то, – вздохнула она.

Немного погодя мир снова был в полном порядке, и они с Муравьем сидели рядышком и болтали.

- Это была передислокация, – объявил Муравей.

Белка никогда не слыхала ни о каких передислокациях.

- Это катастрофа такая, – пояснил Муравей. – Очень редко случается, – значительно прибавил он. – Все передислоцируется куда-то в никуда. А потом, потихонечку – обратно.

В тот вечер Муравей показал Белке книжку с картинками. Большинство страниц были вырваны, или их там попросту никогда не было. И когда Белка перевернула последнюю страницу, книга рассыпалась по листочку. Муравей сдул ее со стола, и листочки, кружась в воздухе, полетели на землю.

- Это просто чудо еще, что мы тут сидим, – сказал Муравей. – Но само по себе это, в сущности, совершенно обыкновенное дело.

Белка к тому времени уже проголодалась, и ее больше интересовало, не найдется ли у Муравья чего-нибудь, чтобы заморить червячка. Хотя бы какого-нибудь завалященького букового орешка.

ОДНАЖДЫ УТРОМ Белка села за стол и решила написать письмо Муравью. Но ей никак не удавалось выразить словами то, что она чувствовала.

Привет, Муравей!

начала она. Но это было совсем не то. Она бросила письмо на пол и начала снова.

Дорогой Муравей!

написала она. Но это было еще хуже.

Следующее письмо начиналось так:

Здорово, Муравей!

Следующее:

Муравей!

И затем:

Муравей…

И потом:

О Муравей…

И:

Любезный Муравей,

И:

Глубокоуважаемый Муравей…

За этим занятием она провела все утро, и вздохи ее становились все тяжелее и тяжелее. Должно было быть особенное начало, только для Муравья. Это она знала точно. Но найти такое начало ей не удавалось.

Стопка писем на полу все росла.

В конце концов Белка встала, пробралась через письма и распахнула дверь, чтобы сесть и подумать на большой ветке возле своего домика.

Но стоило ей выйти из дому, как в комнату ворвался ветер, подхватил письма, и бумажная буря помчалась в сторону Муравья.

Был чудесный день, и Муравей как раз сидел на солнышке перед домом, размышляя о дальних странах.

Внезапно его осыпало ворохом белкиных писем. Они облепили его с головы до ног. Не без труда выбрался он из огромной бумажной кучи и принялся читать.

И только поздно вечером, при лунном свете, прочел последнее.

Некоторое время он сидел неподвижно, уставившись на темные заросли.

Потом сложил письма в аккуратную стопку, так, что она достигла конька крыши, выбрался через чердак наружу, улегся на письма, накрылся вместо одеяла письмом, начинавшимся “Дорогой Муравей”, и уснул.

Светила луна, и письма шуршали, когда Муравей ворочался с боку на бок. Тогда он согласно кивал головой и бормотал сквозь сон: “Муравей, это я”.

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ Муравей и Белка сидели рядышком на ветке перед Белкиной дверью.

Светила луна, и они лакомились медом и сладкими буковыми орешками.

Довольно долго они предавались этому занятию в молчании. Потом Муравей спросил:

- А ты вообще никогда от меня не устаешь, а, Белка?

- Я? – переспросила Белка. – Да нет.

Муравей помолчал и продолжил:

- Но ведь может такое случиться?

- Нет, – возразила Белка. – Такого случиться не может. Ну, скажи на милость, как это я вдруг от тебя могу устать?

- Да очень просто, – сказал Муравей. – Устать можно от чего угодно. Вот ты же иногда устаешь от буковых орешков?

- От буковых орешков… – проговорила Белка. Она глубоко задумалась, но так и не смогла припомнить, чтобы ей когда-либо случилось устать от буковых орешков. “Хотя все может быть”, – подумала она.

- Но от тебя – ни в жизнь! – сказала она.

- О, – только и вымолвил Муравей.

Наступило долгое молчание. Нежные облачка осторожно выпутывались из кустов и медленно плыли по лесу, запутываясь в деревьях.

- А я порой сам от себя устаю, – наконец нарушил молчание Муравей. – А ты что ли нет?

- Ну и от чего ты устаешь-то? – полюбопытствовала Белка.

- И сам не знаю, – сказал Муравей. – Так, устаю, и все. В общем смысле.

О таких вещах Белке еще слыхивать не приходилось. Она поскребла за ухом и задумалась о самой себе. И вот, посидев таким образом часок-другой в глубокой задумчивости, она, к своему удивлению, тоже ощутила усталость от самой себя. Чувство было довольно необычное.

- Да, – сказала она. – Вот теперь и я от самой себя устала.

Муравей кивнул.

Был теплый вечер. Где-то вдали с ветвей ухала Сова, а высоко в небе висела Луна, большая и круглая.

Муравей и Белка молчали и отдыхали от самих себя. Время от времени они вздыхали, хмурили лбы и отправляли в рот парочку буковых орешков и ложку-другую меду.

И только поздно ночью, когда луна уже почти зашла, они полностью восстановили свои силы и уснули без задних ног.

ОДНАЖДЫ УТРОМ Белка проснулась и увидела, что все куда-то пропали.

Белка помчалась по лесу с криком: “Вы где? “

Но ответа не было, и вообще никого нигде не было. Она заглянула в домик Муравья – пусто. Постучалась к Жуку – тишина. Пошлепала ладошкой по воде в реке: никто не высунул голову ей навстречу. И никто больше не распевал на деревьях, и никто не шуршал в траве, и никто не пролетал мимо. Белка все обыскала. “Может, тут за травинкой кто сидит, – думала она, шаря в траве. – Или нет, вон там за буком они притаились. Неужто их в самом деле будет не найти? ” – думала она мрачно.

К полудню она решила написать письмо.

Всем.

Вы где?

Давайте возвращайтесь.

Белка.

Но стояло полное безветрие, и письма ей отправить не удалось. Белка ужасно огорчилась. Она думала о Слоне, о Карпе, о Сверчке, о Воробье и прежде всего – о Муравье. “Муравей, – повторяла она, – Муравей… “

“Ну должны же они где-нибудь быть”, – думала она. И в тот же момент почувствовала, что вовсе уже не так уверена, что кто-то где-то должен быть. Может, и вовсе нигде.

Она попыталась сообразить, что это могло означать, но в голове у нее стоял гул и грохот, и она опустилась в траву, привалившись к буку в самой чащобе леса.

Она представила, что отныне ей придется разговаривать с самой собой. “О чем вот только? ” – думала она. Придумать ей ничего не удалось, и она испугалась, что сама с собой она сможет только молчать.

И те редкие подарки, которые ей еще предстоит получать, она будет дарить самой себе.

Солнце светило ей в лицо. “Ну хоть солнце никуда не делось”, – подумала она мрачно. И в этот момент солнце скрылось, и вокруг нее сгустился туман.

Белка сидела под буком, и одно мрачное предчувствие в ней сменяло другое. Чувства были совершенно дурацкие, от них у нее заныли голова и ноги. Белка почувствовала страшную усталость и решила прилечь.

Когда она проснулась, был уже полдень. Светило солнце и слышался шорох крыльев – это мимо пролетала Цапля.

- Цапля! Да Цапля же! – закричала Белка, вскочив с места и размахивая руками, как мельница. Но Цапля не обратила на нее никакого внимания. Немного спустя Белка заметила Ежа, возившегося в кустах напротив ее бука, и услышала, как где-то вдалеке ойкнул Слон, стукнувшись о дерево. А потом она увидела Муравья.

- Муравей! Муравей! – завопила она, подбегая к нему. Муравей брел неровной походкой.

- Привет, Белка, – прохрипел он.

- Ты где был? – воскликнула Белка, хлопнув его по плечу.

- Чтоб я знал, – покачав головой, признался Муравей.

И Мотылек, который с трудом поспешал за ним, подтвердил:

- Мы и сами не знаем.

Белка прекратила расспросы. Одна мысль билась у нее в голове: они здесь, они вернулись!

Она побежала домой и перетрясла все свои запасы, чтобы отпраздновать что-нибудь со всеми вновь обретенными – неважно что. Она наполнила тарелки, налила стаканы, похлопала каждого по плечу и попросила больше не исчезать. Они должны это пообещать, все до единого.

ЭТО БЫЛО в разгаре лета. Белка сидела за столом на верхушке своего бука.

Муравей где-то путешествовал, и, возможно, на возвращение его рассчитывать уже не приходилось. “Почти наверняка”, – сказал он перед уходом.

Белка опустила голову на руки.

Было очень тихо.

Белка думала о Муравье и о дальних далях и о “почти наверняка” и о “никогда”.

“Приуныла я что-то, – подумала она, – это уж точно. – Она осмотрелась. У ее стола тоже был унылый вид, и у окна, и у синего неба за окном, и даже у солнца, высоко в небе. Неужто все что угодно может приуныть? ” – подумала она.

Внезапно вокруг нее раздались голоса: “Вот мы, например, очень даже можем приуныть”.

Белка с изумлением огляделась вокруг. По стенам катились крупные слезы. “Стены мои”, – подумала Белка. “Ага”, – всхлипнули стены, тихонько вздрагивая.

И вдруг снова замерли. Слезы их высохли, и они застыли неподвижно.

Белка опять уложила голову на руки и задумалась. Если они могут расстроиться, они и рассердиться могут?

Внезапно она услышала рычание. На пол посыпалось все, что висело на стенах, они угрожающе шагнули на середину комнаты и вплотную обступили стол, скрежеща и скрипя от злости.

Белка закрыла лицо руками.

- Вы это на кого? – спросила она.

- На Муравья, – прорычали стены.

Белка отвела руки от лица и ошарашенно уставилась на стены.

- На Муравья? – переспросила она. – Да ведь он же такой хороший!

- Ну вот еще, – фыркнули стены. – Ничего он не хороший!

И встали на свои прежние места.

Белка развесила по стенам все, что с них попадало, потом подошла к окну и уставилась вдаль.

- Муравей, – проговорила она тихонько. “Сердиться-то я не сержусь, – подумала она, – но все-таки… “

Очень издалека – возможно, с другого конца света – ей вдруг послышалось:

- Правда не сердишься?

Белка знала, что некоторые вещи выглядят правдоподобнее, чем они есть на самом деле. Но она знала и то, что “почти наверняка” никогда не означает “совершенно точно”. Она потерла ручки, достала из буфета большой горшок меду и снова уселась за стол, уложив голову на руки.

Стены бесшумно, но весьма целеустремленно обступили ее.

- Мед, – подобравшись вплотную, зашептали они. – Вкуснятина.

- Э нет, – сказала Белка. – Это для Муравья. Он скоро придет.

Стены немного поворчали, но отступили, и снова сделались обычными стенами, встали на обычные места и притихли.

- МУРАВЕЙ! – крикнула Белка с высокого откоса. – Муравей! Муравей!

Она знала, что Муравья внизу не было, что он был далеко в пустыне – гостил у Льва.

“Странно, – думала Белка, – и все равно я его зову и думаю: а вдруг откликнется? “

- Муравей! Муравей!

Покрытый порослью папоротников и кривоватых елок откос отвесно обрывался вниз. Белка осторожно ступала вдоль края, но все же поскользнулась и упала.

- Муравей! – крикнула она еще раз, теперь уже пронзительно, отчаянно.

А потом все вокруг нее померкло.

“Где я? ” – подумала она чуть позже и осторожно пошарила вокруг себя. Под руку ей попалось нечто скользкое.

- Муравей! – вскрикнула она, хотя имела в виду: “Помогите! “

- Спокойно, – сказал Слизень. – Это всего лишь я.

Белка облегченно вздохнула и постепенно стала что-то различать. Над головой у нее оказалось небо, вокруг – заросли, а сама она лежала на черной земле.

- Где я? – прошептала она.

- Хороший вопрос, – сказал Слизень. – Что бы тебе такое ответить? Я бы сказал, ты – здесь. Но это тебе мало что объяснит.

- Да уж, – сказала Белка. – А как я сюда попала?

- Лично я себя об этом никогда не спрашивал, – сказал Слизень.

- Муравей! – опять заголосила Белка. – Муравей! Муравей!

- Это еще что такое? – поинтересовался Слизень.

- Да так, ничего особенного, – ответила Белка.

- А можно, я с тобой вместе покричу? – попросил Слизень.

И он крикнул мягким, слизистым голосом:

- Муравей! Муравей!

Ничего другого ни сказать, ни крикнуть он не мог там, на дне оврага, где на них и наткнулся Муравей. Он возвращался из пустыни на спине Лебедя и услыхал, как кто-то тихонько зовет его по имени.

- Ты что тут делаешь? – приземлившись, спросил он у Белки.

- Я думала, что ты уже никогда не вернешься, – прошептала Белка.

- Что до меня, так я тут живу, – сказал Слизень. – Не знаю правда, насколько это тебе интересно.

Муравей смерил Слизня испытывающим взглядом и сказал:

- Ну, пошли, что ли.

И они с Белкой забрались на спину Лебедю.

- Я уж пока тут побуду, – сказал Слизень, – на всякий случай, мало ли что…

Лебедь расправил крылья и приготовился взлететь.

- Муравей, – сказал Слизень.

- Чего? – удивился Муравей.

- Муравей, Муравей, – повторил Слизень.

- Что это означает? – спросил Муравей.

Слизень беспомощно посмотрел на Белку.

- Ах, – сказала Белка, – да ничего это не означает. Поехали!

Они оторвались от земли и взмыли вдоль стен оврага вверх в небо, и через небо – к лесу.

БЫВАЕТ ТАКОЕ – ничего не знать?

- написала Белка Муравью в один прекрасный день.

Муравей подумал, попрыгал, почесал за ухом и написал в ответ:

Да. Все бывает.

Немного погодя пришло еще одно письмо от Белки:

А вот не знать, что солнце светит и что лето и что Слон где-то там с ивы свалился: такое бывает?

Да.

- написал Муравей в ответ.

А вот еще не знать, что ты больше всего на свете любишь мед и сладкие буковые орешки и сахар?

- написала Белка чуть спустя.

- Да! – воскликнул Муравей. – Да! Да! – Он крепко зажмурился, побарабанил себя кулаками по голове и написал в ответ:

Да! Такое тоже бывает.

И тоже еще не знать, что тебе ужасно хотелось бы, чтобы кое-кто (а не просто кто-то там) к тебе случайно зашел: бывает такое?

- написала Белка вслед за этим.

Но когда Муравей собрался ответить на это письмо, перо его сломалось, бумага порвалась, а стол раскололся посередине. Дверь распахнулась, и порыв ветра подхватил и поволок его с собой, через лес, к буку, в Белкин домик.

- Ого, – удивленно сказала Белка, когда Муравей ввалился к ней и шлепнулся на пол. – Вот не знала, что зайдешь.

- Нет, – сказал Муравей. – Я и сам не знал. Он отряхнулся и кашлянул. – Я думаю, это случайно вышло.

- А я знаю, что у меня в буфете есть, – сказала Белка. На мгновение ей показалось, что это было единственное, что она всегда будет знать, хотя она и знала, что очень часто про это забывала.

Муравей уже уселся за стол.

Немного погодя они ели засахаренный шиповник и буковый мед и разговаривали о том, о чем и всегда, – о вещах обычных и вещах сложных и ни о чем в особенности.

ОДНАЖДЫ ЗИМНИМ ДНЁМ Белка писала письмо Муравью:

Милый Муравей

Муравей Муравей Муравей Муравей Муравей,

Муравей Муравей Муравей Муравей

милый Муравей

милый Муравей

Муравей.

Белка.

Это было странное письмо, и Белка сама не знала, зачем она его написала. Но она надела на него курточку, натянула ему на голову шапчонку, потому что было холодно, объяснила ему, куда оно должно идти, и распахнула дверь.

Письмо осторожно ступило за порог, скользнуло вниз по буковому стволу, пробралось по снегу и постучалось в окошко Муравья.

- Кто там? – спросил Муравей.

- Письмо, – ответило Письмо.

- Письмо? – удивленно переспросил Муравей и открыл дверь.

- Меня тебе послали, – сказало Письмо, слегка поклонившись и стянув с головы шапчонку.

Муравей осмотрел его со всех сторон, потом осторожно развернул.

- Прочту я тебя, что ли, – сказал он.

- Ну, давай, – согласилось Письмо.

Прочтя письмо, Муравей потер ладошки и сказал:

- Садись, Письмо, садись, дружище. Чем бы тебя угостить?

- Ну… – нерешительно сказало Письмо. – Вообще-то не знаю.

- Сладенького? – спросил Муравей.

- Во, точно! – сказало Письмо и зашуршало от удовольствия.

Муравей взял карандаш и написал в Письме кое-что сладкое сверху, а по некоторому раздумью – и что-то теплое снизу. Себе он положил меду.

Письмо шелестело от восторга, уголки его сворачивались в трубочку.

Так они сидели долго, и время от времени Муравей поднимался с места и писал что-то на полях Письма.

Когда стемнело, Письмо откланялось. Шел снег, и оно медленно пробралось по сугробам назад на к буку, вскарабкалось наверх и пролезло под дверь в комнату Белки.

- Ну, – сказала Белка, – с возвращением.

- Ага, – сказало Письмо и принялось рассказывать склонившейся над ним Белке о том, как там было, в гостях у Муравья, и напоследок о том, что он, Муравей, думал о Белке.

- Ну и что же? – спросила Белка.

- Да вот, сама читай, – сказало Письмо.

Прочтя письмо, Белка спросила у него, нельзя ли положить его себе под подушку.

- Да пожалуйста, – отвечало Письмо.

А за окнами бушевала метель, и Белкин домик трещал, и снег валил все гуще, и все вокруг делалось белей и белей.

Но ни Белка, ни Письмо об этом даже не догадывались. Они спали и мечтали о теплых словах и сладких чернилах.

- А ВОТ ЕСЛИ Я СКАЖУ, что пора мне в путь-дорогу, – спросил Муравей у Белки, – ты тогда огорчишься?

Они сидели на берегу реки и глядели на другую сторону. Было лето, солнце стояло высоко в небе, река поблескивала.

- Ага, – сказала Белка, – огорчусь. А если я тогда скажу, чтобы ты не уходил, ты рассердишься?

- Ага, – ответил Муравей, – рассержусь. Ну а если я тогда скажу, что все-таки ухожу, и что ты меня не сможешь удержать, ты тогда сильно огорчишься?

- Ага, – сказала Белка, – сильно огорчусь. – Она откинулась на спину и крепко зажмурилась. – Но если я тогда что-нибудь выдумаю, – продолжала она, – из-за чего тебе не захочется уходить, ты тогда здорово рассердишься?

- А чего ты придумаешь? – заинтересовался Муравей.

- Ну, это… – смешалась Белка. – Я придумаю, как только ты скажешь…

- А я сейчас хочу знать! – заорал Муравей.

- Но я еще ничего не придумала, – сказала Белка.

- Ну тогда я пошел, – сказал Муравей.

Белка огорчилась и сказала:

- Нет. Не уходи.

Муравей рассердился и сказал:

- Нет, я пошел. – И сделал шаг.

Белка промолчала и откинулась на спину.

Долгое время ничего не происходило.

- Ну? – спросил Муравей наконец. – Что ты теперь выдумаешь?

Но Белка покачала головой.

- Ты же еще не ушел, – сказала она.

- Но я на самом деле ухожу, слышишь? – объявил Муравей и сделал вид, что уходит. Через каждые два шага он оборачивался и спрашивал:

- Ну? Придумала, нет?

Но Белка всякий раз мотала головой.

Все это ей казалось очень сложным. Она боялась, что Муравей вдруг и в самом деле уйдет, и зайдет так далеко, что уж больше не вернется. Но она ничего не сказала.

Муравей уходил все дальше и делался все меньше. До Белки все еще долетали обрывки его слов: “Что-то придум… уж… Бел… “

В конце концов он совершенно скрылся из глаз.

“Теперь он в самом деле ушел, – думала она. – Теперь он в самом деле совершенно ушел”. В глазах у нее что-то покалывало. “Слезы”, – подумала она.

Но внезапно на горизонте возникло пыльное облако. Это к ней на всех парах несся Муравей.

Через несколько мгновений он стоял перед ней.

- Ну уж теперь ты должна мне сказать, – задыхаясь, выпалил он, уставился на Белку пронизывающим взглядом и погрозил пальцем прямо у нее перед носом. Пыльное облако медленно оседало на землю.

“Вот теперь придется мне сказать”, – подумала Белка и что-то наконец придумала.

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ Белка и Муравей сидели рядышком на самой высокой ветке бука. Было тихо и тепло, и они глядели на верхушки деревьев и на звезды. Они поели меду и поговорили про солнце, про речной берег, про письма и предчувствия.

- Я этот вечер собираюсь сохранить, – сказал Муравей. – Как думаешь?

Белка уставилась на него с удивлением.

Муравей извлек откуда-то маленькую черную коробочку.

- Вот тут у меня уже день рождения Дрозда, – сказал он.

- День рождения Дрозда? – не поверила Белка.

- Ну, – сказал Муравей и достал из коробочки день рождения Дрозда. И снова они ели торт из сладких каштанов с бузинными сливками, и снова плясали под соловьиные трели, и Светлячок мерцал, а клюв Дрозда сиял от удовольствия. Это был самый замечательный день рождения, какой они только могли припомнить.

Муравей снова запихал его в коробочку.

- Вот и этот вечер туда же положу, – сказал он. – Там уже под завязку.

Он закрыл коробочку, попрощался с Белкой и отправился домой.

Белка еще долго сидела на ветке и думала о коробочке. Что там с ним сейчас, с этим вечером? А что, если он сядет или выцветет? А вкус меда, он сохранится? А вдруг его будет уже назад не запихнуть, если разок из коробочки достать? Что, если он вдруг упадет, или разобьется, ли, или закатится куда-нибудь? А что там еще, в коробочке этой? Приключения Муравья в его одиноких странствиях? Ранние утра в траве на берегу реки, когда волны поблескивают? Письма далеким зверям? И можно ли ее когда-нибудь действительно под завязку набить? А бывают другие коробочки, скажем, для печальных случаев?

Голова у нее закружилась. Она вернулась в дом и забралась в постель.

Муравей уже давно спал в своем домике под кустом. Коробочка лежала на полке у него над головой. Но крышку он прикрыл неплотно. Среди ночи она внезапно отскочила, и из нее в комнату стремительно вылетел минувший день рожденья. И вот Муравей уже отплясывает со Слоном, в лучах луны, под липой.

- Да, но я сплю! – возмущается Муравей.

- Ах, да ладно тебе, – отвечает Слон, вертя Муравья в танце. Он размахивает ушами и хоботом и приговаривет: “Славненько мы с тобой пляшем, а? – и – Ой, пардон”, – когда наступает Муравью на ноги. И Муравей, говорит он, тоже может не стесняться оттаптывать ему пальцы, – на здоровье!

Светлячок мерцает в кустах шиповника, а Белка сидит на нижней ветке липы и машет Муравью.

Внезапно день рождения вновь втянулся в коробочку, и немного погодя Муравей проснулся.

Он протер глаза и огляделся кругом. Луна заливала комнату и осветила коробочку на полке. Муравей встал и плотно закрыл крышку. Но перед этим он ненадолго прижался ухом к коробочке и услышал шорох и плеск волн. И ему даже показалось, что он разобрал запах меда, но не был уверен, что ему это не показалось.

Он нахмурился и снова забрался в постель.

ОДНАЖДЫ ПАСМУРНЫМ ДНЁМ в конце года звери собрались на опушке леса. Меж голых деревьев гулял пронизывающий ветер, и большинство зверей чихали и кашляли или громко дрожали от холода.

- Ведь вот мороз красный нос, – сказала Лягушка, гордая своими познаниями.

- Не говори, – поддакнула, клацая зубами, стоявшая рядом с ней Муха.

- А давайте все спрячемся, – предложил Сверчок.

- А кто нас будет искать? – спросил Воробей.

- Да никто, – ответил Сверчок. – Мы просто ветер попросим дунуть, как весна придет. Он же может сделать так, что первые листочки шепнут: “Эй, вылезайте”, – и тут-то мы все и выскочим.

- Запросто! – провыл ветер.

Звери грустно переглянулись. Все пожали друг другу руки и разбрелись прятаться.

Щука забралась под лист водяной лилии, Выпь укрылась за какой-то серой вешкой, Улитка залезла в самый темный угол своего домика, а Ворон закопался в собственные перья. Светлячок спрятался в темноте, у Медведя нашлась старая медовая кадушка с остатками меда на дне, а Белка заперлась в своем шкафу, обставившись бутылками с сиропом из буковых орешков.

Никто не знал, где прятались остальные. И все ждали весну.

И все же Белка не утерпела и написала письмецо Муравью. К своему невыразимому удовольствию, уже в первый день нового года она получила ответ. Бушующая метель подсунула конвертик ей под дверь, пустила письмо кружиться по полу и протиснула его в щелку шкафа.

“Привет, Белка! ” – писал Муравей, и Белка прикрепила письмо к внутренней стороне шкафа и глядела на него всю зиму напролет, пока все остальные сидели попрятавшись.

- Привет, Муравей, – говорила она письму время от времени. И время проходило быстрее и чуть веселее.

© Copyright Тоон Теллеген
© Copyright Ольга Гришина(olga.grishina(a)gmail.com), перевод с нидерландского
Date: 19 Sep 2005

ЧТОБЫ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ЗАБЫВАТЬ, Белка повсюду в доме развешивала памятки.

На одной такой памятке было написано: “Буковые орешки”.

Эту записку Белка перечитывала довольно часто. И тогда всегда говорила: “Ах да, буковые орешки! Хорошо, что вспомнила”. И она поворачивала к буфету и немного погодя уже сидела перед тарелкой сладких или пареных орешков.

Другая записка гласила: “Муравей”.

Когда ее взгляд падал на эту записку, она кивала и думала: “И то верно, пойду-ка проведаю Муравья”. Она спускалась по стволу бука и шла к его дому, крича уже издалека: “Муравей! Муравей!” И немного спустя они сидели на травке на берегу реки и болтали обо всяких вещах, которые невозможно забыть и в то же время невозможно запомнить.Частенько они сидели так часами.

На третьей записке было написано: “Гляди веселей”.

“Эка”, – думала Белка, читая эту записку. Она пыталась тогда изо всех сил глядеть веселей. Но если она в этот момент не глядела весело, то глядеть веселей бывало очень трудно. Муравей как-то раз попытался объяснить ей, как нужно действовать, но изложение было таким длинным и путаным, что Белка ничего не поняла.

Эта памятка была, в сущности, довольно нелепой, сознавала Белка. Но снимать ее не снимала.

Где-то в темном уголке, в который Белка почти никогда не заглядывала, висела еще одна записка.Она была запрятана так, что Белке случилось прочесть ее всего лишь однажды. На записке было написано: “Мой день рождения”.

Однажды утром, когда Белка уже дважды перечитала записку “Буковые орешки” и задумчиво постояла перед запиской “Гляди веселей”, на глаза ей вновь попалась третья памятка.

“Мой день рождения”, – прочла она.

Она хлопнула себя по лбу, зажмурилась и воскликнула: “Ну точно! Чуть не забыла! Мой день рождения!”

Сердце у нее забилось.

Ее день рождения был почти на носу.

БЕЛКА ВЫШЛА ЗА ДВЕРЬ И УСЕЛАСЬ НА ВЕТКУ ПЕРЕД ДОМОМ.

Было раннее утро. Светило солнце, вдали распевал дрозд. Белка подобрала кусок бересты и написала:

Дорогой Муравей,

Придешь ко мне на день рождения?

Послезавтра.

Белка

Потом, на другом кусочке коры, она написала: “Дорогой Слон”, и потом: “Дорогой Кит”, а затем: “Дорогой Земляной Червяк”.

“Хочу, чтобы все пришли, – думала она, – ну буквально все”.

Она писала в течение нескольких часов, и к полудню стопки писем лежали перед ней, и позади нее, и рядом с ней. Груда писем выросла до крыши.

Закончив очередное письмо, она думала : “Ну вот, всех пригласила”. Но потом вспоминала еще кого-нибудь. “Дорогой Колибри”, – начинала она снова. Или: “Дорогой Песец”. Или: “Дорогой Морской Конек”.

Солнце уже клонилось к закату, и больше Белка никого не могла припомнить. Она думала и думала, написала еще одно письмо Кузнечику, вновь задумалась и сказала самой себе: “Нет. Никто больше на ум не идет.”

Тут поднялся ветер и подхватил письма. Сильно стемнело, и вокруг Белки все шелестело и шуршало. Письма покружились вокруг нее и, наконец, разлетелись по лесу.

Некоторые тут же вновь начали опускаться вниз и поплыли по реке, к Щуке, Карпу и Колюшке. Другие зарылись в землю – для Крота, Земляного Червяка и других подземных жителей. А иные пронеслись через лес, в пустыню, к Верблюду и Песчаной Мухе, и в океан, к Киту и Кашалоту, и Морскому Льву, и Дельфину.

Белка глубоко вздохнула и вернулась в дом. “Все придут, это уж точно” – подумала она. Тут ей на глаза попался листок на стене, на котором было написано: “Буковые орешки”, и она тихонько пробормотала про себя: “Ну да, конечно. Не мешало бы перекусить.”

Опустошив две глубокие тарелки сладких буковых орешков, она забралась в постель и, подумав напоследок: “Они все придут, все…”, укуталась одеялом и уснула.

В ТОТ ВЕЧЕР ЗВЕРИ ГОТОВИЛИ ПОДАРКИ ДЛЯ БЕЛКИ.

Они готовили их в тишине, под водой, или в глухих зарослях, или высоко под облаками, поскольку им хотелось сделать ей сюрприз.

Подарок Белке готовил каждый.

Весь мир шуршал и трепетал, но совсем негромко, так что Белке, сидевшей в темноте у окна, казалось, что вокруг было очень тихо, и что ей было слышно лишь биение собственного сердца.

“Неужто взаправду все придут?” – думала она. – “А будет им весело? А вдруг они заскучают? Очень может быть”, – думала она. – Никогда не знаешь”. На лбу у нее прорезались морщинки. Но она потрясла головой и подумала: “Нет, скучно никогда не бывает… когда приходят все, то не бывает скучно”.

Так она сидела часами, пока ее не сморил сон и она потихоньку не сползла со стула на пол и в полусне не доплелась до постели и не забралась под одеяло.

А звери тем временем готовили большие подарки и малюсенькие подарки, красные подарки, синие подарки и подарки, которые пищали, подарки теплые или, наоборот, холодные-прехолодные. Они готовили подарки тяжелые настолько, что и вдесятером не поднимешь, и такие легкие, что их могло вырвать из рук самым легким дуновением ветра.

Они готовили подарки кривые и подарки прямые и тоненькие, как свечка, подарки круглые, так что их можно было катить, и подарки шершавые, которые было невозможно сдвинуть с места, подарки деревянные, подарки из меда и подарки из воздуха, подарки чтобы съесть и подарки-чтобы-надевать-зимой-на-голову, или на хвост, когда грянет мороз.

Не было такого подарка, который не был бы кем-нибудь придуман.

“Скоро, скоро…” – думали звери за работой. – “Почти…” – И, если они умели петь или квакать, они напевали и поквакивали, но при этом тихо-тихо: “Скоро, скоро, о, почти…” – в тот вечер, накануне дня рождения Белки.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО БЕЛКЕ БЫЛИ ДОСТАВЛЕНЫ ОТВЕТЫ.

Это были бесчисленные письма.

Белка сидела на ветке перед дверью, а стопки писем лежали перед ней, и рядом с ней, и позади нее. Она вскрывала их, одно за другим, всякий раз бормоча себе под нос:

” Интересно, от кого на этот раз…” И читала:

“Дорогая Белка. Да.

Муравей.”

И:

“Дорогая Белка. Да.

Сверчок.”

И:

“Дорогая Белка. Да.

Кит.”

Отложив очередное письмо, Белка думала: “Так-так… стало быть, он тоже придет. Так-так”, – и потирала руки от удовольствия.

Через некоторое время ей пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть поверх писем, а потом и прокопать в них проход, чтобы читать на солнышке.

Некоторые звери писать не умели, или забыли, как пишется слово “да”. Тогда они кричали, рычали, щебетали и пищали его. Их голоса доносились отовсюду.

Краб счел себя чересчур важной персоной для того, чтобы приложить руку, и попросил Жаворонка пропеть от его имени “всенепременно”.

Жаворонок поднялся высоко в небо и пропел из синевы: “Всенепременно! Краб! И я с ним! Жаворонок!”

Не было никого, кто написал бы или прокричал бы “нет”.

Когда стемнело, и ветер улегся, и новых писем больше не было, Белка подумала: “Они все придут…”

Однако у нее было такое чувство, что недоставало еще одного ответа. Но вот от кого только?

Она крепко зажмурилась и подумала: “Ну, от кого же?..” Но никто ей на ум не приходил.

И вот, в сумерках, к ней, кружась, прилетело еще одно маленькое письмецо. Казалось, оно слегка не то поблескивало, не то подмигивало.

Это был ответ от Светлячка, который сообщал, что тоже придет.

Белка прочла его, кивнула и подумала: “Ну теперь-то уж точно, все придут”.

Она вернулась в дом, наткнулась на записку “Буковые орешки”, пробормотала: “Ах да, точно”, и поужинала большой тарелкой теплых тушеных орешков.

Потом она уселась у окна, в темноте, и посмотрела на улицу. “Не спится мне что-то”, – подумала она. Она глядела на звезды и маленькие облачка, проплывавшие мимо, и на темные вершины деревьев.

НАУТРО ДНЯ СВОЕГО РОЖДЕНИЯ БЕЛКА ПЕКЛА ТОРТЫ.

Еще до восхода Солнца она принялась за работу.

Ей хотелось напечь столько, чтобы к концу дня каждый сказал: “Не могу больше…” Только тогда это будет настоящий день рождения, считала она.

Она испекла большие медовые торты для Шмеля и Медведя, травяной торт для Бегемота, маленький красный тортик для Комара и сухой-пресухой торт для Верблюда – Дромадера. Она испекла тяжелые сладкие торты для Акулы и Каракатицы и спустила их на цепи в реку; она испекла тонкие воздушные торты для Ласточки и Дикого Гуся и для Кулика и запустила их высоко над деревьями, на веревочке, так, чтобы они не улетели. Она испекла пухлые влажные торты для Земляного Червяка и для Крота, такие тяжелые, что они сами по себе ушли под землю, так что Червяк с Кротом могли полакомиться в темноте – именно так им казалось вкуснее всего.

Время от времени Белка переводила дух, но всякий раз ненадолго. Потому что бессчетное количество тортов означало очень много тортов.

Она испекла шершавый торт из древесной коры – для Слона, и маленький ивовый торт с начинкой из трухи – для Древесного Точильщика. После глубоких раздумий она испекла чистой воды торт – для Стрекозы. Это был необычный, переливающийся бликами торт, и она поставила его отдельно, в зарослях шиповника.

Она пекла все утро напролет и управилась только к тому времени, когда солнце стояло высоко в небе и празднику пора было начинаться.

Она огляделась и кивнула самой себе. Повсюду лежали, кружились, стояли и висели торты – черные торты, белые торты, гнутые торты, круглые торты, высокие торты и громадные, неподъемные торты, которые медленно исчезали под землей. Над большинством тортов еще витал парок, и они распространяли сладкий аромат; казалось, они поблескивали от нетерпения.

Это был теплый, солнечный день, в разгаре лета.

Торт был приготовлен для каждого.

В ТО УТРО, ПОКА БЕЛКА ПЕКЛА ТОРТЫ, звери выбирали наряды,

в которых они собирались появиться на празднике.

Слон натянул ни разу ненадеванную красную курточку, а Медведь – большой серый кафтан, до того просторный, что вряд ли он когда-нибудь стал бы ему тесен. Крот подыскивал что-нибудь не очень черное, но ничего не нашел и потому просто вывернул свою одежду наизнанку.

В лавке Кузнечика, где он торговал куртками и шапками, царила суета. Жуку хотелось разок появиться в чем-нибудь белом, и он примерял длинную белую куртку. Ящерица сдвинула набекрень лиловую шапочку, а Сверчок спрашивал, можно ли надевать большой красный фрак задом наперед, так, чтобы золотые пуговицы красовались на спине.

-Можно! – протрещал Кузнечик. – Отчего же!

В океане Каракатица облачилась в лиловый костюм с десятком рукавов, из которых выглядывали ее щупальца, Кит прикрыл свой фонтанчик зеленой остроконечной шапкой, а Морж повязал на шею маленькую желтую ленточку. “В конце концов, почему бы и нет”, – подумал он.

Каждый подбирал какой-нибудь необычный наряд. Никому не хотелось появиться на празднике в повседневной одежде. Даже Черепаха по такому случаю натянула поверх панцыря огненно-красную жилетку, а Ёж надел на каждую иголку на спине маленький голубой колпачок. На это занятие у него ушло немало времени – больше даже, чем у Улитки для того чтобы забраться в свой давным-давно обветшалый домик.

“В таком виде, как я, – думал каждый, – еще никто никогда не появлялся”.

Наступил полдень. Светило солнце. “Чудесная погода для дня рождения”, – думали звери. И они отправились в путь, в чащу леса, на поляну неподалеку от белкиного бука, возле речного залива, где Белка собиралась устраивать праздник.

В ПОЛДЕНЬ БЕЛКА СТОЯЛА НА ЛЕСНОЙ ПОЛЯНЕ, со всех сторон окруженная своими тортами.

Гостей пока не было.

В голову ее начали закрадываться мрачные мысли. “Не могут же они не вспомнить, что я сегодня именинница”, – думала она. – Или забыть, где я живу? А послезавтра, вспомнят ли они, что такое послезавтра? Или вдруг они решат, что послезавтра – это всегда послезавтра? Тогда день рождения у меня только послезавтра. Но послезавтра день рождения у меня будет только послезавтра…”

От этих мыслей голова у нее пошла кругом. А вдруг они расхотели – в последний момент? Вдруг подумали: “Ах, Белка… ерундовый будет этот день рождения…”

На лицо ее набежала тень.

И тут она увидела бегущего со всех ног Медведя.

-Никак я первый? – крикнул он издалека, шурша своим просторным кафтаном.

-Точно, – крикнула в ответ Белка.

-А как насчет тортика? – крикнул Медведь.

-Да сколько хочешь, – сказала Белка. – Вон, посмотри.

По пятам Медведя явился Сверчок, а за ним пришли Слон с Жуком. Из-под облаков спустились Лебедь и Цапля, а там и Жаворонок.

В реке Щука выставила голову из воды, рядом с ней подпрыгнул в воздух Лосось, в то время как Морж с изумлением озирался по сторонам и время от времени проверял, хорошо ли сидит на нем его ленточка.

-Это здесь, что ли? – спросил он.

-Да, это здесь, Морж. Здесь! – радостно закричала Белка.

Чуть погодя длинная извивающаяся процессия нагруженных подарками зверей потянулась через лес, через синее небо, через мерцающую воду и сквозь черную землю к Белке.

Один за другим звери поздравляли Белку, вручали ей подарки, принюхивались к аромату бесчисленных тортов, потирали ладошки, крылья и плавники и оглядывались по сторонам, чтобы убедиться, что все на них смотрят и думают: “До чего же он великолепен сегодня… Ах, такого великолепия мне еще видеть не приходилось…”

Все были великолепны, всем хотелось торта, все были оживлены.

Так начался день рождения Белки.

КОГДА ВСЕ ЗВЕРИ СОБРАЛИСЬ, Белка откашлялась и спросила:

- Торта все хотят?

-Все! – закричали все.

Немного погодя все сидели и ели торт, каждый – свой любимый.

В лесу стало тихо и в то же время довольно оживленно, поскольку многие не умели есть бесшумно. Большинство из них чавкали и хлюпали, и бормотали и ворчали при каждом глотке.

Некоторые то и дело давились, набивали живот до отвала, откидывались на спину, но скоро вновь возвращались к еде.

Волны на реке бушевали, и время от времени на поверхность всплывали крошки водорослевого торта, которые тут же исчезали в пасти Щуки или Корюшки.

Крот то и дело высовывал голову из земли, набирал в грудь воздуха, говорил:

“Потрясающе, Белка… Вот и Земляной Червяк говорит!” – и опять исчезал под землей.

Лебедь подталкивал перед собой элегантный белый торт, время от времени запускал в него клюв, тряс головой от удивления перед таким великолепием и толкал его дальше.

Стрекоза расхаживала вокруг своего торта и время от времени блаженно отхватывала от него маленький кусочек.

Слон сидел среди обломков сладкой коры, а Медведь очень долго не вылезал из толстущего медового торта, растолстев даже больше, чем сам торт.

Были слышны восклицания: “Великолепно”, и “Вкуснятина”, и “Объеденье”, и “Ах, ах”.

Они ели и ели и ели, пока не обессилели и не повалились на спину на травянистом речном берегу. Вокруг еще стояли торты, нетронутые или понадкусанные.

-Больше не могу, – раздывались кряхтенья и стоны.

Белка удовлетворенно огляделась вокруг.

Стало быть, хватило на всех.

КОГДА ВСЕ ПОЛЕЖАЛИ ТАК НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ, сделав все

возможное, чтобы больше не думать о тортах, Слон выскочил вперед и поинтересовался:

-А танцы будут? Как насчет этого? Мы же потанцевать должны.

-И правда, – сказал Жираф. Он приподнялся и подошел к Слону.

У подножья бука, в теплом, пышном мху, Слон и Жираф положили друг другу руки на плечи и пустились в пляс.

-Вот это танец так танец, – сказал Слон после двух шагов.

-Да, – сказал Жираф и кивнул головой, лежавшей на шее Слона.

Немного погодя, в то время как солнце заходило и луна, большая и круглая, поднималась над рекой, все звери танцевали: Жук с Божьей Коровкой, Черепаха с Улиткой, Сверчок с Лягушкой, Страус с Цаплей, и, время от времени наступая друг другу на пальцы, Бегемот и Носорогом.

Под водой танцевали Щука с Карпом. В зарослях шиповника плясали Шмель и Бабочка, высоко в небе – Ласточка и Журавль, и у подножья бука – Муравей с Белкой.

Дрозд Певчий, Дрозд Черный и Соловей распевали на ветке бука, а Дятел отбивал ритм где-то в вышине, в листве. Но и они приплясывали в такт песне.

Далеко в море, куда они заплыли, чтобы глотнуть свежего воздуха, танцевали Летучая Рыба и Скат. Они взмывали высоко в воздух, делали сальто и грациозно ныряли назад в волны.

Под землей, меж корнями бука, отплясывали Крот с Земляным Червяком. Такие коленца они выдавали, что земля прямо-таки ходуном ходила.

Плясали все.

Они плясали весело и споро, но время от времени также медленно и серьезно, и некоторые звери временами даже всхлипывали, танцуя, не зная почему, ведь им было так хорошо.

Так плясали они долго-долго.

Поздно вечером звери разошлись по домам.

-Спасибо тебе, Белка, – говорили они.

-НУ КАК, ничего себе был праздничек, а? – спрашивала Белка.

-Да, – говорили звери. – Здорово.

Все устали, едва волочили ноги, а кто и с трудом мог подняться с земли.

Крот медленно ушел под землю, а Древесный Точильщик с огромным трудом забрался в какой-то обломок старого дерева.

Щука уплыла, уплыл и Морж – хотя он и сам толком не знал, куда. “Да я и так этого никогда не знаю”, – подумал он. Желтая ленточка болталась у него на шее.

Светлячок перестал мерцать, Бегемот зевнул, потянулся и скрылся в подлеске.

Медведь напоследок хорошенько огляделся вокруг в надежде на крошки медового торта. Приметив одну, он крепко зажмурился, вообразил, что перед ним – огромный торт, широко распахнул пасть и закинул в нее крошку. “Ай, – пробормотал он при этом. – Потрясающе. Маловато, но потрясающе”.

В конце концов он тоже ушел домой.

-Пока, Белка, – сказал Муравей, который задержался дольше всех.

-Пока, Муравей, – сказала Белка.

-Ну, я пошел, что ли, – сказал Муравей.

Высоко над лесом светила луна, река поблескивала.

Было очень тихо.

БЕЛКА СИДЕЛА ПОД БУКОМ, В ЛУННОМ СВЕТЕ, окруженная

своими подарками.

“Отличный был день рождения, – думала она. – Надо думать, я очень довольна”.

Некоторое время она сидела так, в одиночестве затихшего леса. Легкий туман стелился над землей и окутывал деревья.

Потом Белка, обвешанная подарками, вскарабкалась на свой бук.

С трудом она протиснулась в дверь.

“Все ли прошло гладко? – думала она. – Всем ли тортов хватило? Никого я не забыла? Или ничего?

Она опустила подарки на пол. “А вдруг кто-нибудь остался недоволен? – подумала она. – Носорог, например? Или Улитка? Улитка-то хоть повеселилась? А вдруг сейчас кто-нибудь думает, укладываясь в постель: “Нет, вообще-то, день рожденья был никудышный…”

Она перебирала всех, кто был у нее на празднике. “По моему разумению, – думала она, – всем понравилось”.

Ее комната была набита подарками. Она окинула ее взглядом и заметила записку про буковые орешки. “Ах да”, – подумала она. Но не направилась к буфету, а сорвала записку со стены и спрятала ее в ящик стола. “Пусть малость полежит”, – подумала она.

Она снова огляделась и уселась на краешек стола, болтая ногами. Внезапно ей показалось, что она чем-то расстроена. “Но этого не может быть! – подумала она. – Не с чего мне расстраиваться”.

-Нет, – произнесла она вслух. – Это не расстраиваться. Это что-то другое. – Но что именно, она не знала.

Вдруг издалека до нее донесся голос Муравья.

-Белка!

Белка пробралась к окну, распахнула его и глянула вниз.

-Муравей! Привет! – крикнула она.

Муравей стоял у подножья бука, задрав голову. Его пошатывало. Было, однако, похоже, что он сам не вполне понимал, что он там делал.

-Я только хотел еще раз сказать, что вечеринка здоровская была, – неуверенно проговорил он.

-Ага, – сказала Белка.

-Ужасно здоровская, – сказал Муравей.

-Ага.

Наступило молчание. Муравей возил ногами по земле.

-Не спится мне чего-то, – сказал он.

-Неа, – сказала Белка. Она было подумала, что ей надо бы угостить Муравья еще чем-нибудь, чем-нибудь сладеньким. Но в конце концов отвергла эту идею.

-А тебе что, тоже не спится? – спросил Муравей.

-Неа, – сказала Белка.

Стало тихо.

-Ну, так я пошел домой, – сказал наконец Муравей. – Но знаешь, Белка, вечеринка в самом деле была потрясающе здоровская.

-Ага, – сказал Белка.

-Бывай, – сказал Муравей.

-Счастливо, Муравей, – сказала Белка и посмотрела вслед Муравью, медленно-медленно, нога за ногу исчезающему в темноте.

“Он погружен в раздумья”, – подумала Белка. – “Сразу видно”.

Ей опять овладело это странное чувство, ей доселе незнакомое, ни на что не похожее. Вот чудно, думала она с удивлением. Потом пожала плечами, вздохнула, сгребла подарки в сторонку и забралась в постель.

ПОКА БЕЛКА СПАЛА, луна закатилась и встала ночь, и пошла бродить по лесу.

Она шелестела в зарослях и время от времени дула в листву деревьев. Возле бука она споткнулась о подарки, которые Белка еще не успела унести наверх. Некоторые из них были даже не распечатаны и лежали, поблескивая в лучах любопытных звезд.

Задумчиво брела Ночь дальше, по притоптанной траве, на которой танцевали звери и где теперь было тихо, и где на травинках уже повисали первые капельки росы.

Она ступала очень легко, но порой вдруг топала. Она топнула перед дверью Улитки, спавшей глубоко и неторопливо, она топнула в землю над головой Крота, отчего тому приснилось землетрясения и обвалы, а за ними – вновь блаженная тьма.

Добредя до реки, Ночь ступила в воду. Она побрела по волнам, перекатывавшимся у нее под ногами, меж стеблей тростника, так что Лягушка, встрепенувшись, проснулась, потянулась, квакнула нечто неразборчивое и вновь уснула, а Щука сонно глянула вверх и подумала: Ночь.

На другом берегу ночь шепнула Светлячку, укрывшемуся в кусте ежевики: “Ш-ш-ш… Спать, спать…” – и Светлячок уснул, и не стал светиться.

Так бродила Ночь по лесу, после дня рождения Белки, заставляя всех видеть сны, и ненадолго просыпаться и засыпать вновь.

Время от времени Ночь взрыкивала, но беззлобно.

И когда из-за горизонта, над низкими облаками показалось солнце, и первые лучи слегка окрасили небо розовым и оранжевым, Ночь ушла прочь и скрылась из виду.

А звери спали.

Перевод с нидерландского: Ольга Гришина

© Copyright Тоон Теллеген
© Copyright Ольга Гришина(olga.grishina(a)gmail.com), перевод с нидерландского
Date: 19 Sep 2005